Фортепиано

Сегодня мой последний концерт. Я знаю о нем, точнее я знаю, что он последний. А они нет. Зал как обычно переполнен, переполнен любителями и ценителями прекрасного. Судорожно рассаживаясь, торопливо переглядываясь, пытаясь найти знакомые лица, знакомых, завсегдатаев, критиков прекрасного, поклонников вечного. Шорох переходит в топот, топот в грохот и волнообразную какофонию. Неужели нельзя сесть спокойно, разве необходимо вначале создать звуковой хаос, чтобы потом, замерев и еле дыша просидеть два часа недвижимо. И в конце действия разорваться бурей аплодисментов переходящих в шорох, далее в топот и ту же какофонию, ну уже отходящую. А как бы хотелось чтобы хоть раз они прокрались тихонько и неспешно, замерли, дослушали и исчезли. А лучше чтобы их не было вообще. Но сейчас это уже не имеет смысла. Полностью безразлично. Сегодня мой последний концерт.
Играть на фортепьяно я начал с пяти лет и это единственное в моей жизни, что я делал постоянно и неизменно на протяжении тридцати лет. За этот период я сменил отчизну, поменял имя, перекроил родину, изучил другой язык, перепробовал множество школ и иных учебных заведений, потерял и нашел новых родителей, продавал и был куплен, любил, ненавидел, смотрел внутрь себя и сквозь окружающих. Единственное, что было незыблемым и неизменяемым – мои руки играющие эту музыку.
Но сегодня это рухнет и рассыплется. Сегодня все будет временным и непостоянным. Последний оплот рухнет в пропасть изменчивости и противоречий.
Доктор сказал, что пропустить этот момент я не смогу. Я все почувствую и разом все пойму, после этого у меня пять - десять минут и …. Неважно что. Важны эти минуты. И имея их у себя, я спокоен и горделиво смотрю на собственную ледяную кровь. Всегда боялся внезапности.
Выходить надо медленно и величаво. Остановившись на полпути рассеянно посмотреть в зал поверх голов, слегка приподнять бровь, одернуть рукав вниз и продолжить движение к инструменту. Подойдя к фортепиано лицом, положить левую руку на него, повернуться к зрителям и еще раз оглядывая собравшихся, но уже более внимательно, проявляя всем своим видом сдержанное уважение, ощутить тепло инструмента и через это прикосновение слиться с ним в единое. Четыре, пять минут, не более, простоять так и можно подходить к сидению. Важно подойти к сидению не сделав более трех шагов. Застенчиво приподнять крышку, поклониться ему. В момент поклон глаза обязаны смотреть на него. Вкрадчиво достать ослепительно белый платок и протереть им вначале первые семь клавиш, затем руки и взмахом иллюзиониста убрать платок в карман. Набрать воздуха в легкие как перед затяжным прыжком со скалы в бурлящий океан и, не выдыхая сесть. Три – четыре минуты молчания. В этот момент положить все десять пальцев на клавиши, заставить пальцы отяжелеть до состояния гири. Спина должна изображать горизонт на море и быть такой все время и приподняв левый уголок рта в улыбке, начать….
Прошел час, время контролируется с точностью швейцарского хронографа, я потерял ощущение людей, зала, шоссе за зданием, окружающего мира, вселенной. На мертвенно пустой площадке стоит фортепиано, за ним сижу я и ласкаю бело-черные клавиши. Я не слышу звуков, я не вижу ничего, единственное, что я ощущаю ,это как дышит инструмент и вижу отображение своего лица, лица которому пять лет.
И вот сильный толчок взорвался в голове и алой змейкой из носа, застенчиво потекла ледяная кровь. Прошептав: "Это все". Пропустить этот момент было не возможно. Не соврал доктор. Руки впились в клавиши и замерли, пропало все, что было и жило вокруг. Люди, предметы овации, топот, шипение, кашель, шуршание юбок, любовь. Остался только маленький мальчик, сидящий перед фортепиано и держащий руки на бело-черных клавишах, внимательно смотрящий в глаза инструмента. Спина как морской горизонт.