Арабески времени

Закрывая глаза, я внимательно смотрю на это изображение, чувства переливаясь через край, пробиваются столпом света сквозь веки. Отстраняя нетерпеливый фонтан раздражения, появляющейся к известной  "мудрости" об оптимисте и пессимисте, которые видят стакан на половину полным или на половину пустым, голос внутренней свободы утверждает о том, что я вообще не вижу стакана. Стакан - тара, сосредоточение происходит на содержимом, а главное на его неповторимом качестве.

Насколько жизненно выглядит это изображение. Оно даже более правдивое и реальное чем то, что, так часто, происходило со мной. Каждый видит, но не любой участвует и чувствует. Определенная истертость дороги выложенной огромными и пыльными плитами песочного цвета могут подвести к правильному восприятию такой действительности. Отойдя на три шага в сторону, от праведных наставлений поэтов по отношении к женщине, можно слегка пригубить из высокого хрустального бокала, поправить воротник накрахмаленной рубашки,  приподняв краешек губы в еле заметной улыбке, подойти ближе и приступить.

Я смотрю на тебя. Отчетливо вижу каждый твой шаг. Мне известны все твои помыслы и сомнения. Я знаком с каждым твоим страхом, мне даже известны те страхи, о которых ты еще не знаешь  сам. Я вижу участки на твоем лице, где появятся складки неизлечимых морщин. Вижу пути и переулки, тупики и просторы жизненных радостей. Наиболее утонченные и сладостные.  Среди  которых  ты сделаешь правильный выбор, но ошибешься в векторе его направления. Направления, в котором, финальной сценой будет тонкая струйка дыма, выпускаемая в полнейшей тишине сакрального одиночества. Сизого дымка, уходящему навстречу тревожному сну ленивого рассвета, который обязательно проснется. Встанет лохматым, похмельным и капризным.

Вредная привычка. Часть 2

Владимир настолько глубоко погрузился в дела и цифры, что не успел опомниться, как они уже стояли на стоянке такси аэропорта города Вены. Вероника быстрым шагом подошла к таксисту и сказала ему несколько фраз по-немецки, тот ответил деловым кивком, приглашая их в машину.

Такси достаточно быстро привезло их к старинному зданию, на первом этаже которого располагалось кафе с террасой.

- Это одно из самых старых кафе в этом городе,- сказала Вероника, не скрывая своего восторга.

- Угу,- пробурчал ей в ответ Владимир.

Но она уже скрылась в проеме огромных резных дверей, не услышав его сжатого ответа. Не разделяя восторга от встречи с одним из старейших кафетериев города, Владимир поморщившись от неудовольствия, посмотрел по сторонам улицы, взялся за массивную рукоять двери и последовал за Вероникой. Внутри заведения было достаточно уютно и тихо. Белая мебель,  картины с изображениями  озер, лесов, солнечных лужаек, далеких замков, стоящих на отшибе огромных парков, величавые бронзовые люстры, увешанные гроздями хрустальных подвесок, мягкий и густой ковер под ногами, скрывающий в себе любой звук, старинный и закопченный камин в конце зала, миниатюрные столики, накрытые белоснежными скатертями, с вышитыми на них золотыми эмблемами и гербами, все это создавало уют и дарило спокойствие. В заведении практически никого не было кроме одиноко сидящего старика у камина, почтенно читающего газету. Посетитель  создавал полное ощущение того, что он является неотъемлемой частью интерьера.

Вредная привычка. Часть 1

" Гостиничный номер...и время сгорающих спичек...

Одну за одной...Обжигаю настойчиво пальцы...

Я буду твоей , стану лучшей из вредных привычек,

Поверь, не смертельной, но все же, довольно опасной!

Ты станешь искать, вспоминая ту боль от ожогов,

«Горячие точки» на теле и... центр пожара,

А губы, стремясь прикоснуться к истоку пороков,

Отчаянно будут неметь и растрачивать даром

Бесценную негу в пределах привычного круга...

Верни на свободу «любовь» из знакомых кавычек,

Начни, наслаждаясь искусом запретного звука,

Меня называть

"Самой

Лучшей

Из

Вредных

Привычек"... "

Ирина Голованова (с)

I

Неведомое, жгучее желание заставляло Владимира закладывать весьма рискованные виражи на летних  улочках центра Москвы. Период отпусков  позволял столичным дорожным артериям двигаться быстрее обычного. Испытывая автомобиль немецкого производства на прочность,  заставляя работать всю сложную электронику машины по максимуму, он гнал к поставленой цели. Этой целью был... уличный ларек.

Владимир пытался, но так и не смог вспомнить когда он последний раз что-то покупал в этих ларьках. Все необходимое для его комфортной жизни было в  изобилия представлено в городских супермаркетах "премиум" класса, работающих 24 часа  в сутки. В отдельных случаях на помощь приходили  интернет магазины и курьерская доставка. Город не мог позволить себе уснуть хотя бы на мгновение, он бурлил постоянно, ублажая любую прихоть горожан.

Благодарная улыбка

Зачем ты позвал меня в гости? Чтобы я, преодолев такой долгий путь, сидел на твоей полутемной кухне и слушал твое сопящее молчание, разглядывал, напрягая зрение, пустоту в твоих глазах. Единственным плюсом может быть прекрасный коньяк, который ты разлил по бокалам и так гостеприимно предложил мне. Но такой прекрасный напиток я мог бы выпить и в более интересном обществе. А молчать и рассматривать опустошение в собственных глазах лучше всего одному.

Я понимаю, ты устал, загнал себя в угол собственных размышлений. Недавно я предложил тебе пуститься в далекое путешествие. На это, если  ты помнишь, ты ответил, что тебе так близок этот город. Что ты сросся с ним, породнился, возможно, даже полюбил. Смешно. Не так ли? Как можно любить такое чудовище. Твой город  давным-давно захлебнулся  в собственном зловонном дыхании. Он разгоняет сутки до вселенских высот, меняя законы физики, с маниакальным рвением рождает слепых кумиров, наделив их сроком жизни не более чем у мотылька. Твой родной город похож на больного ожирением, который не хочет менять свой образ жизни, лечить болезнь. Он просто покупает корсет или широкий ремень, да, скорее ремень и затягивает прожорливый живот посильнее. Стягивает его, наделав в ремне дополнительных отверстий. Стягивает вместе со всем содержимым. Увидев, что заплывшая часть не исчезла, а просто вывалилась в разные стороны, огромными и неравномерными пузырями, покупает себе новый ремень. И так до бесконечности. Сколько их сейчас у него? Четыре? Четыре утягивающих себя самообманом кольца. А дальше будет только хуже.

Хранитель ценностей

 У каждого из нас есть своя ценность.  В той или иной степени мы зависим от окружающего мира, а он крайне любит расставлять оценки, выстроив огромную шкалу. Кого-то ценят за верность и любовь, кого-то за силу и отверженность, кого-то за безграничный ум и сверхтонкое сознание, меня ценят за молчание и умение хранить чужие тайны. Ценят и безгранично доверят. Меня нельзя оценить или недооценить. Упоминаний обо мне нет ни в одной системе оценок, я не подлежу ранжированию и градациям. Меня как будто просто не существует. И это объяснимо. Мне доверяют все самое сокровенное и все самое ценное. И я надежно все это сохраняю.

 Я такой не один, нас много. Вот уже несколько тысяч лет мы составляем молчаливое братство.  Братство хранителей человеческих тайн, секретов и ценностей. Даже самое скрытое и строгое тайное общество, созданное, за это время, человеком, безоговорочно доверят нам. В течение этого времени  не один из нас не подвел, не открылся, не дал слабину. Не произошло сбоев или предательства. Мы не ошибались. Мы педантично и искренне хранили. У нас отсутствуют желания и стремления, у нас есть только цель. Одна единственная цель, сохранить все, что нам доверят. Мы не задаем вопросов, не смотрим осуждающе, не требуем ответов. Для нас все и вся имеют одинаковую ценность  и значимость. Мы не зависим от погодных условий, восходов и заходов солнца, изменения температуры, скорости и силы ветра. Мы не зависим от социального статуса того, кто доверят нам. Мы немы и глухи. Единственный закон для нас это хранить.

Зеркало

Шаркая тапки по полутемной и пустой квартире, бреду от стены к стене, словно сильно пьяный, тревожно ощупывая пространство вокруг, натыкаясь на плотные слои пустоты, безмятежно вращая глазами. Без стремления и поиска, в полнейшей пустоте, пустоте которой мог бы позавидовать любой практикующий Вселенский Путь. Окружение пугает, толкается, призывает к ответу, сжимает виски, надеясь на встречное стремление, отречение и ответы.

От угла к углу, призрев законы пространства, великие открытия человечества в области физики и геометрии, безликой улыбкой смеясь в лицо первооткрывателям, бреду и натыкаюсь. Натыкаюсь на углы нелакированной мебели, я ее крайне не люблю, на стулья, осколки праздника, устроенного самим собой. В разгар будничного вечера. Устроенного от зависти к простым людям, съевшим свой постылый, вчерашний, разогретый ужин, посмотревшим телевизор до десяти, приласкавших супруга, погладивших ребенка по голове, проверив, предварительно, дневник наблюдения за природой и оценке по физике, к ним, счастливо посапывающим в коробках многоквартирных домов. Праздника противоречия, отсталости сознания, черствости восприятия к стылому ужину, к ласкам, таким же горячим как соседский ужин, к оценкам и сверке показаний бесчисленных счетчиков.

Вместо предисловия

Велико мироздание и его творение! За каждым стертым покрывалом, за каждой портьерой. Есть все. С буквой "Ё" или "е", значение не имеет. Слава и Хвала всем кто понимает, всем кто готов в любой момент слышать. Одно из лучших рукописных творений гласило "Имеющий уши - услышит. Нет четкости, нет ясности, нет интерпретации. Есть часть Огромного и Великого. Это всё, и как говорили учители, ничто. За отражением луны в луже, каждый может постичь праведность пути, ощутить себя намного больше чем устанавливает ему сосед или пропитанный перегаром и склоками мир. Мир с маленькой буквы. Мы есть мир, создавая пропорции, красоту, степень восхищения, граничащую с безумием.

Стремление соответствия сегодняшнему дню, стерилизация во благо недельной славы, единичный оргазм чувств, знание, что перевернутая восьмерка есть бесконечность и, что прямые никогда не пересекутся, увы, приводят к оскудению ума и кратковременности существования. Прогресс в обратном направлении, взрыв на несколько секунд, и многое, многое, многое...

Соблазны велики, но презрев их, яркость красок и длительность блага становиться фантастически долгой. 

Выставляя оборонительные рубежи, вычертив круг вокруг своего благоденствия - приведет в тупик. Счастье единственного солнечного луча, обрежет бритвой, звенящего набата. Роль. послевкусие, горечь потерь, утренее похмелье, от ночных мыслей, страшнее недельного запоя. 

Идем. Стремимся. Кто хотел услышать - услышал. Кто хотел понять - понял. Всем и Всегда, Здравия, Благополучия и глобальности. Все заглавные буквы выставлены правильно, все запятые проставлены - завтра тот же день, что был вчера.

Высший свет

Я беру в руки топор с длинной ручкой оранжевого цвета, ставлю на край камина полено и медленными и неверными движениями срезаю стружку для розжига, рука не настолько тверда чтобы резкими движениями мастера срезать тончайший слой древесины. Получаются не равномерные бруски, стружка коры, практически огромные полена. Редкий случай когда реклама не обманула и эффект от использования продукта оказался даже лучше чем припудренные и кастрированные исполнители оной. Даже в не трезвой и не твердой руке задумчивого странника такой топор превращается в самоходную машинку для улучшения качества жизни. Еще несколько взмахов, нарезки, магическое соприкосновение серы спички и мгновенный эффект, языки пламени жадно обнимают нарезанный сумбур. Через несколько минут, приближающейся жар охваченного пламенем не твердого творения, выхватывает и оживляет из памяти живительное тепло спасшее жизнь гения, молящегося на частичку костра, семь столетий назад, в 20 километрах от переправы реки Арно. 

Лицо стало припекать, а руки нервно стали тереться друг о друга, в пустом пространстве рождая шелест. Я отошел и сел в холодное кожаное кресло унифицированное современностью и опошленное многочисленными офисами, наполненное памятью продаж и получаемой выгоды. Через короткое время, кресло забудет свой стыд, разомлеет, согреется и обнимает седока, предлагая ему, заново воспроизвести его судьбу.

Если бы сто пятьдесят лет назад у крестьянина Псковской губернии был такой топор, он переродился бы и стал больше похож на канадского лесоруба, живущего в огромном деревянном доме и цилиндрического бруса, носившего шерстяные рубашки и непромокаемые и непромерзаемые дутые куртки, разъезжающим на полно приводном авто, а по выходным ловившем на озере лосося килограмм в 15. 

Подкинул большие поленья и они игриво зарделись, замолчали на мгновение и пустились в титанический пляс.

Сегодня ко мне никто не придет, возможно, оно и к лучшему, за последнее время на проблеск огня и тонкий аромат тепла, куска холодного мяса и стакана вина стало сбегаться слишком много сброда. Раньше заходили друзья и герои, а теперь… Теперь приходит невесть кто и оставляет раздор и разочарование. Лучше посижу, вытянув ноги к огню в полнейшем одиночестве, посижу, подожду, на завтра придут лучшие.

Примерно в то самое время, когда крестьянин Псковской губернии валил лес обычным топором, без оранжевой ручки с повышенной комфортностью, в столицах его родины высший свет давал балы. Наталья Ростова кружилась в фантастическом вальсе, князь Шавринский выхватывал па мазурки, а граф де Совиньи томно обольщал неопытную красотку, впервые вышедшую в свет. 

Все это происходило, многие века подряд вызывая у богов зависть к тем яствам, винам и развлечениям, которым предавались люди высшего света. Любя и ненавидя, лицемеря и произнося исповедь, взлетая и падая, блистая и меркнув.

Волны памяти и переживаний прошлого принес небольшой камин, издав резкий звук, выстрелив мокрой головешкой, пробудил ото сна и вернул в современность. Вот тут-то я и задумался, задумался о высшем свете. Существовавшим в любое время. 

Включив телевизор, я решил освежить в памяти современный российский высший свет, благо долго каналы, по которым круглосуточно их транслируют, искать не пришлось. Для тех кто знаком с этим вопросом можно далее не читать…

Высший свет: писатели написавшие такое, что унижает человеческий ум, люди с нетрадиционной сексуальной ориентацией, о которой они догадываются сами, но такими не являются, чьи-то любовницы, чьи-то любовники, актеры, сыгравшие ограниченные роли в сериалах, не знающие и не догадывающиеся об актерском мастерстве, стриптизеры и стриптизёрши, светские львы и львицы, максимум натягивающие на облезлых котов, окраины городских свалок, несколько балаганных шутов, которым смешно лишь собственное изображение в зеркале, спортсмены не показавшие не одного результата в своей жизни, толпа безголосых и ограниченных певцов и певичек, и масса незнакомого мне народа.

Это современный высший свет! Браво! Бис, то есть, давай еще!

Перечислять личностей которые могли собраться в пятничный вечер в среднем Московском доме, к примеру, в конце 19 века – бессмысленно. Что не имя – легенда, что не дама – Клеопатра. Подбросил еще поленьев, стало невыносимо жарко, толи от огня, толи от переживаний и потных мыслей. Они грязно и назойливо лезут в голову, создавая давление, выдавливающее глаза из орбит. Хвала Богам, что сегодня не пришли те путники, которых я ждал. Весьма непрезентабельный у меня вид, да и мяса не осталось.

И вот это – высший свет. Что же тогда тьма? 

В это время я лучше буду приверженцем тьмы, ибо свет и тьма, поменялись местами. Остальное оставлю при себе, выключу телевизор, подброшу еще поленьев, чтобы свет был ярче и все же пожарю мяса, хотя и перевалило за полночь. Вдруг доберется до моего пристанища, гений переживший у костерка холод и переправившийся через реку Арно, много столетий назад и так не дошедший до человеческого тепла.

Шопенгауэр как лекарство.

Имея глупую привычку подолгу размышлять в полном одиночестве, при большом стечении людей, все чаще прихожу к мыслям, которые были высказаны задолго до моего последнего рождения.
Проживая день за днем, смотря на быстро движущейся мир вокруг меня, стоящего на перроне и меланхолично наблюдающего, как по  расписанию, мимо пролетают окна составов стремительного мира. Заглядывая в отблески лиц знакомых и друзей, мелькающих в теплых вагонах. Изредка обернувшись, прищуривая слеповатые глаза, рассматриваю привокзальный сортир с его посетителями, которые без всяких причин ненавидят друг друга, уничтожают сотнями, уничтожают собственных детей, кормя их просроченными продуктами и картофельными очистками, по праздникам. Пьющих, прислонившись к загаженным стенам, технический спирт и одеколон  стирая в себе последнее человеческое. Выражая на лице состояние той самой стены, о которую опираются. Медленно и верно доводя цель всей жизни – стать в разряд нежвачных парнокопытных, то есть свиней. Не в качестве своего поведения, а в том, что у этих милых животных так устроен позвоночник, что увидеть небо они могут, только если лягут на спину. Вы видели свиней лежащих на спине, не на боку, а на спине? Я нет.
Проходит сезон за сезоном, я все стою, под палящем солнцем, умываюсь дождем, покрываюсь коркой льда, стряхиваю с сосулек волос, шапку снега. Стою и продолжаю наблюдать. И с каждым сезоном друзья становятся все холодней и все более разговорчивее.
Я очень не люблю бессмысленно провозглашать мысли великих людей в виде афоризма. Выкрикнул чужую мысль и многозначительно замолчал. Я то все понимаю и Вы все понимаете. Гениально! Как точно! Еще скажем пару афоризмов, покиваем и сова на вокзал, стоять на перроне или садиться в поезд, ходящий по кругу.
Но в этот раз и мне захотелось многозначительности и афоризмов в поддержку собственных мыслей.
Артура Шопенгауэра называли "философом пессимизма". Я так не считаю, Он самый оптимистичный философ за историю человечества. Назвавший этот мир "наихудшим из возможных миров". Так вот, ежедневно посещая вокзал и все больше слушая галдеж друзей, но не чувствуя и капли теплоты, хочется расписаться под афоризмом.
" Истинная дружба - одна из тех вещей, о которых, как о гигантских морских змеях, неизвестно, являются ли они вымышленными или где-то существуют".
Можно одним взглядом спасти мир, взмахом руки вылечить и согреть, убеждая себя, но явно не других в том, что слова всего лишь пустой звук, ярлыки данные человеком для упрощения и лучшего понимания себе подобных. Как же мы ошиблись, слов становиться все больше, смысла все меньше, а действия вообще стремятся к нулю.
… Насмотревшись на летящие окна вагонов, и подтвердив свое состояние афоризмом от Артура, оборачиваюсь и выписываю на асфальте следующее выражение: "Морда моей собаки намного милее, чем лица большинства людей"  и " Все негодяи, к сожалению, общительны".
Стряхнув омут накатывающего серого неба, смешивающего все живое со стеной и асфальтом, заворачивающим в вихрь жизни все и вся, перрон, людей, вагоны, сортир, пустую тару, алчущую наполнения и требующую взамен, всего человека, целуя в кровавый засос, наполняясь им и выплевывая остатки для ожидания следующей жертвы, выбрасывает в бесконечную пропасть и остаться стоять и меланходично наблюдать за всем этим смогут лишь те, кто сердце поймут – "Глупец гоняется за наслаждениями и находит разочарование, мудрец же только избегает горя".
Спасибо тебе, немецкий мудрец, который ушел из этого вихря с широкой улыбкой на лице, оставив отпечаток последнего взгляда на двух маленьких статуэтках Канта и Будды мерно покоящихся на письменном столе мудреца.

Долька мудрости

Мудрость веков наслаивается многотонной громадой, являя меня миру огромным краеугольным эталоном веса, с абсолютно ровными краями и формами, предъявляя всю ненависть, созданиям природы, смеясь над их неправильными очертаниями. Груз становится невыносим, тома книг укладываются на меня ровными стопками, не умещаясь, начинают заваливаться и играть в чехарду, падая издавать смех прерывающийся нафталиновым смехом. Специальные средства давно перестали помогать и не находится ни одной моли способной поглотить такое количество нафталина. Виски сжимает мудрость, тяжесть правильности вдавливает в бронзовый постамент. Начиная делать движение в сторону, чувство скованности пленяет в себя все сильнее и сильнее.
Скинув все это, пускаюсь в бег. Рывок, стремлении стрелы вернуться обратно на пусковое место опустошенной тетивы, совершив кругосветное путешествие. Я бегу, ускорюсь, стремлюсь, обгоняю, натыкаюсь плечом на пустоту городу, абсолютно иссохшие и темные места где остались тени ушедших людей. Сбив дыхание, останавливаюсь на несколько секунд, перегнувшись пополам, переводя дыхание и сжимая кричавшую селезенку, внимательно изучаю крупинки асфальта. Идти, лучше идти. Пошел, походка дерганная, неуверенная. Ускоряюсь, быстрее, еще быстрее, снова бег.
Тут, возможно тут, место слишком ярко вторит воспоминанию и вторит уверенностью. Писать, писать обрывочно, но писать. Очень важно успеть. Физическая часть меня сопротивляется и устанавливая свои законы обрывает письмо, затекшей рукой и сойдясь в заговоре с шариковой ручкой обрывают затею. Помочь может записывающее устройство, говорить легче, чем писать. Диктофон разрывает на миллион песчинок от скорости потока моей речи. Последний его крик был даже не от скорости, а от необъятной полноты моей мысли, от фантастической волны исходящего из меня потока.
Подметая крупинки аппарата, размяв затекшие руки и выбросив ручку медленно переставляя ноги, вышивая шаг за шагом, поток меня, ползет в направлении известном только ему, уверенность настолько явная, что сопротивление бесполезно, упорство наказуемо. Медленность перемещения начинает приобретать определенный ритм, подражая начинающему дождю. Усиление стихии, усиливает отзвук стука каблуков об пустоту улиц.
Я дошел до кафе, улица протекает ливневыми порывами. Усевшись напротив окна, целеустремленно вглядываюсь в стекло заведения. Там люди, им тепло и уютно, они вдыхают аромат кофе и выхватывая его на лету смешивают с алкоголем, частицами табаки и собственной жизнью. Вожделенно потребляют ежедневный коктейль бытия. И лишь единственный человек, вступая в меланхолическую игру с самим собой, водит пальцем по стеклу, вырисовывая мечту о другой жизни, стирая сероватый налет тепла. И так невыносимо противно рисовать рожицу в усталом заведении, в надежде увидеть мир с другой стороны стекла.
С другой стороны, под проливным потоком неба сижу я. Я вожу пальцем по потокам текущих струй дождя, разбивая потоки воды, играя в новою игру, группируя их и заставляя повиноваться требованиям моего пальца. Гениальность моего художика творит новый мир, используя лучший из холстов во всей вселенной – стекло по которому струиться вода. Создаваемое, смывается через несколько секунд, и творить можно заново, без остановок и передышек. Презрев время и все его физические и химические законы, выдуманные с той стороны стекла. Сливаясь с потоком и наполненной улицей одним лишь мной, я творец и я творенье. Глаза изнутри не выдерживают вспышки увиденного и, дернув всем телом, пытаются отсоединиться от своего хозяина, примкнуть к доселе неизвестному миру и ее творцу.
С этой стороны, под проливным дождем сижу я и чужие глаза, мы творим мир заново, а когда он закончиться я положу в карман пальто иссохшую корку апельсина, она намного лучше в борьбе с нафталином и назойливыми насекомыми мудрости этого мира.

Моя Звезда

За каждым поворот моей судьбы я вижу. Странное слово, после всего того , что пришлось пережить. Идя на ощупь, касаясь предметов истертыми пальцами, пытаясь развивать слух, идеальный слух, чтобы он заменил мне все другие органы, все другие чувства. Идя, падая, продолжая движение ползком, набивая синяки и шишки, материализуя в остатках сознания возможные предметы встречающиеся на пути. Представляя их другими, меняя им форму, содержание, возможно даже душу. Но они упорно не менялись, становились только тяжелее, больше, больнее. Они увеличивались, увеличивались только для того, чтобы было чувствительнее натыкаться на них. Но все же это не остановило меня. Я вижу.
Я вижу - Звезду.
Звезда, ей нет ни какого дела до меня. А я верю. Верю... Я все равно верю этой звезде. А может вера в нее спасла меня. Хотя есть ли это спасение? Но я знаю. Знаю. Что..? Что может знать такой как я. Я идущий, а чаще ползущий, не чувствующий. Я – тот, кто даже не может изменить внешнюю форму предметов вокруг себя. Нет, все же я ей верю.
А ей все равно. Ей безразличны мои подвиги, стремления, хотения, желания, возможно даже требования. Пустой поток слов, криков, угроз, стенаний, просьб, неодушевленной информации. Всего, что может исходить от меня. Исходить и лететь, стремиться на непостижимой скорости, имея только направление, без идей, без желаний – к Ней. Но рождая идею, желание, придавая форму, ускорение, подбрасывая метафизическое топливо в котел самого себя, теряет первоначальный импульс, и подло начинает придерживаться земных законом физики. Останавливается, не долетев, и приходит в состояние покоя. Покоя. Лучше бы умерла.
Но где- то далеко есть Она. Она, та, которая знает обо мне. Ждет. Ждет или нет? Нет, все же ждет, хочет, верит, ведь я верю в нее, в мою Звезду. Гордую красивую, высокую, большую. Да в мою Звезду!
Время вышло. Пора, пора к Ней. Свобода! Или может назад, а что там или там, уверенно там. К Ней, еще раз к Ней. Решено. Да.

Строгой, размеренной поступью, походкой кавалериста, пехотинцы не так блистательны, как-то мелочны, не интересны, не очень-то подходящие для такого патетичного момента, героя, уверенного и сильного, пора идти. Но идти необходимо слегка с замедлением, герои всегда идут с легким замедлением, они не могут идти быстро. Сильные и уверенные герои идут не спеша, практически никогда не бегут. Как в кино. И обязательно надо буде повернуть голову и посмотреть назад, посмотреть пустыми, невидящими глазами. Ну, это-то я умею делать очень хорошо. Поворот правого плеча и я иду. Иду. Иду к Ней. И!? Вот Она! Ах!
Как ОНА красива и холодна. Она не знала обо мне, но вела, ведет, еще ведет. А может...? Но, но как же? Еще раз? Ведь я иду медленно, словно герой, поворот, пол поворот, уверенно, с замедлением, с широкой грудью, по-своему красив. А Она? Она - холодна.
Решено. Пойду назад, вернусь, там было теплее. Какая краткосрочная встреча. Какое мимолетное общение в одностороннем порядке, как много было сказано до и как мало пришлось говорить сейчас. А Она, Она пусть себе сияет, источает мертвенно бледный и негасимый свет, путь остается нетронутой, отстраненной, величественной в своей немоте, пусть будет что-то не раскрытым, путь будет весело, пусть будет солнечно, пусть будет праздник, путь будет… Мой крик, он должен был разорвать Ее, расколоть пространство вокруг на мириады частиц осыпающихся как первый лед под натиском сапога, развеяться в пыль. Но мой крик готов был разорвать аорту и остаться в себя. Оставить весь свой потенциал для собственных нужд. ОН затаился во мне, вернувшись в тот сумрак из которого рождался, притаился, и изогнувшись вопросом, стал следить за дальнейшим. Ладно, пора. Снова в дорогу, теперь легче, сейчас намного проще, надо нащупать выход и идти. Идти, как получиться без геройства и замедленной кинопленки. Оставлю для себя Ее свет, потому-что свет всегда тянет к себе, заставляет жить, верить и идти, идти вперед, вверх, вниз, все равно куда, главное идти. Да где же этот выход? Отчетливо началась проясняться мысль, как проясняется небо после тумана, как негатив в бочонке с проявителем, где не было входа – не может быть и выхода.
Иду, иду на ощупь, касаясь предметов истертыми пальцами, пытаясь развивать слух, идеальный слух, чтобы он заменил мне все другие органы, все другие чувства. Идя, падая, продолжая движение ползком, набивая синяки и шишки, материализуя в остатках сознания все возможные предметы встречающиеся на пути. Представляя их другими, меняя им форму, содержание, возможно даже душу. Но они упорно не менялись, становились только тяжелее, больше, чувствительнее. Они увеличивались, увеличивались только для того, чтобы было больнее натыкаться на них. Но все же это не останавливает меня. Только легкое дуновение, мимолетные тени, превращающиеся в серебристую паутину утренней росы, награждают меня чем-то неуловимым. Как всегда, слишком много слов для такого простого момента, но меня так учили. Учили те, кто не знал значения слов.
Я иду , иду с Ней.

Фортепиано

Сегодня мой последний концерт. Я знаю о нем, точнее я знаю, что он последний. А они нет. Зал как обычно переполнен, переполнен любителями и ценителями прекрасного. Судорожно рассаживаясь, торопливо переглядываясь, пытаясь найти знакомые лица, знакомых, завсегдатаев, критиков прекрасного, поклонников вечного. Шорох переходит в топот, топот в грохот и волнообразную какофонию. Неужели нельзя сесть спокойно, разве необходимо вначале создать звуковой хаос, чтобы потом, замерев и еле дыша просидеть два часа недвижимо. И в конце действия разорваться бурей аплодисментов переходящих в шорох, далее в топот и ту же какофонию, ну уже отходящую. А как бы хотелось чтобы хоть раз они прокрались тихонько и неспешно, замерли, дослушали и исчезли. А лучше чтобы их не было вообще. Но сейчас это уже не имеет смысла. Полностью безразлично. Сегодня мой последний концерт.
Играть на фортепьяно я начал с пяти лет и это единственное в моей жизни, что я делал постоянно и неизменно на протяжении тридцати лет. За этот период я сменил отчизну, поменял имя, перекроил родину, изучил другой язык, перепробовал множество школ и иных учебных заведений, потерял и нашел новых родителей, продавал и был куплен, любил, ненавидел, смотрел внутрь себя и сквозь окружающих. Единственное, что было незыблемым и неизменяемым – мои руки играющие эту музыку.
Но сегодня это рухнет и рассыплется. Сегодня все будет временным и непостоянным. Последний оплот рухнет в пропасть изменчивости и противоречий.
Доктор сказал, что пропустить этот момент я не смогу. Я все почувствую и разом все пойму, после этого у меня пять - десять минут и …. Неважно что. Важны эти минуты. И имея их у себя, я спокоен и горделиво смотрю на собственную ледяную кровь. Всегда боялся внезапности.
Выходить надо медленно и величаво. Остановившись на полпути рассеянно посмотреть в зал поверх голов, слегка приподнять бровь, одернуть рукав вниз и продолжить движение к инструменту. Подойдя к фортепиано лицом, положить левую руку на него, повернуться к зрителям и еще раз оглядывая собравшихся, но уже более внимательно, проявляя всем своим видом сдержанное уважение, ощутить тепло инструмента и через это прикосновение слиться с ним в единое. Четыре, пять минут, не более, простоять так и можно подходить к сидению. Важно подойти к сидению не сделав более трех шагов. Застенчиво приподнять крышку, поклониться ему. В момент поклон глаза обязаны смотреть на него. Вкрадчиво достать ослепительно белый платок и протереть им вначале первые семь клавиш, затем руки и взмахом иллюзиониста убрать платок в карман. Набрать воздуха в легкие как перед затяжным прыжком со скалы в бурлящий океан и, не выдыхая сесть. Три – четыре минуты молчания. В этот момент положить все десять пальцев на клавиши, заставить пальцы отяжелеть до состояния гири. Спина должна изображать горизонт на море и быть такой все время и приподняв левый уголок рта в улыбке, начать….
Прошел час, время контролируется с точностью швейцарского хронографа, я потерял ощущение людей, зала, шоссе за зданием, окружающего мира, вселенной. На мертвенно пустой площадке стоит фортепиано, за ним сижу я и ласкаю бело-черные клавиши. Я не слышу звуков, я не вижу ничего, единственное, что я ощущаю ,это как дышит инструмент и вижу отображение своего лица, лица которому пять лет.
И вот сильный толчок взорвался в голове и алой змейкой из носа, застенчиво потекла ледяная кровь. Прошептав: "Это все". Пропустить этот момент было не возможно. Не соврал доктор. Руки впились в клавиши и замерли, пропало все, что было и жило вокруг. Люди, предметы овации, топот, шипение, кашель, шуршание юбок, любовь. Остался только маленький мальчик, сидящий перед фортепиано и держащий руки на бело-черных клавишах, внимательно смотрящий в глаза инструмента. Спина как морской горизонт.

Пусть сон станет явью

Сниться мне сон. Красивый такой, нежный, в пастельных тонах, перетекающий как капля воды на ладони. Течет неспешно, ощущая все полноту моего бытия, даря нежность, величие простого и красоту синего цвета. Капля воды срывается с ладони и создавая вихрь порывистого перевоплощения сливается с небом, с землей и возвращается на ладонь, сияя от удовольствия и широко вдыхая удовольствия полета и метаморфоз. Сижу один с вытянутой ладонью и наслаждаюсь игрой капли. Не мешая, не дыша, не тревожа. Я весь мир, мир одной капли, суть океана и вселенского сознания. Я! Ну наконец-то, нет меня. И где-то далеко из далека, тихо, практически бесшумно тянется голос, голос, и кажется под гитару. Он хочет сказать, сказать что-то. Что-то важное. А-а-а. махнул рукой. Незначительно. Капля замерла, посмотрела изнутри, и не спрашивая, продолжила полет. Красиво и тихо.
Голос, кажется, стал сильнее и навязчивее. Да, верно. Теперь я стал различать обрывки фраз и отдельных букв. Капля замерла, спряталась между пальцев, ехидно поглядывая и улыбаясь. Нежно смотря на нее, улыбнулся, но голос окончательно ворвался и возопил. "Купола в России кроют золотом, что бы чаще Господь замечал". Капля испугалась и спряталась в складках кожи. Пастораль медленно провалилась в саму себя, синий стал наливаться красным, красным в золоте. Тишину пожирал громкий звук голоса, шума моторов и стонов чужеродных мнений. Смотрю, невинными глазами, удивляясь превращениям. Сухие руки ломит от какофонии и встают яркие, яркие звезды. Рубиновые звезды Московского Кремля.
Красиво. Насыщенный рубиновый, вымытый, вылизанный, протертый спиртом и ацетоном – яркий рубиновый свет, крест накрест перевязанный золотыми полосами. Смотрю не мигая , а голос вторит о куполах и золоте. И наплывая на зрачок, растерзав глаза звезды, звезды перетекают на погоны. Золотые, яркие, натертые. Стою рядом, улыбаюсь. Голос давно ушел, играет что-то. Что? То, что унижает человеческий разум. И содрогаясь всем телом, покрываясь рефлекторной судорогой, пою. Стою и подпеваю. Я не знаю слов, не чувствую мотива, нагло вру, тупо открываю рот, но стою и земля, обезвоженная покрывается морщинами иссушенной пустоты.
Вскрикнув, я проснулся. Тяжело размяв окоченевшие ноги, превозмогая боль, свернувшую конечности в судороги, не надев тапочек, поплелся в четырех метровую ванну. Холодный потертый кафельный пол принес долгожданное облегчение горящим ногам. Я включил воду и стал жадно пить из под крана. Ощутив прилив опьянения как после спирта, сел на пол и дотронувшись до крана, установил серую и грязную каплю себе на ладонь. Я сделал выбор. Расправил новую морщину и припудрил седину сердца. Пусть сон станет явью.
Капля воды срывается с ладони и создавая вихрь порывистого перевоплощения сливается с небом, с землей и возвращается на ладонь, сияя от удовольствия и широко вдыхая удовольствия полета и метаморфоз.